|
Гендерные аспекты национальной идентичности в российском предвыборном дискурсе
Как и большинство стереотипов, гендерные предубеждения этнически специфичны. На семинаре “Гендер, нация, идентичность” в Центрально-Европейском Университете в 2000 г. рассказ одной из моих российских коллег о том, что в ходе президентской предвыборной компании информация о пластической операции Г. Явлинского была использована против него, как имплицирующая недостаточную маскулинность, вызвало крайнее недоумение коллеги из Израиля, так и не сумевшего понять, почему в России нельзя считаться настоящим мужчиной, если ты сделал себе пластическую операцию. Большинство наблюдений, изложенных ниже, также имеют российскую специфику. Речь пойдет о типичных для бытового сознания культурных стереотипах мужественности и женственности, используемых для конструирования гендерных аспектов национальной идентичности в российском предвыборном дискурсе. В основном положения данного исследования проиллюстрированы материалом, полученным в ходе анализа нижегородских печатных изданий периода выборов мэра в Нижнем Новгороде (август – сентябрь 2002 г.). Анализировались письма избирателей, интервью с кандидатами и некоторые другие тексты, опубликованные в так называемых “качественных” газетах и в информационных материалах, публикуемых штабами лидеров предвыборной гонки - Ю. Лебедева (газета “Новое дело”), М. Дикина (газета “День за днем”) А. Климентьева (газета “Нижегородский вариант”), Ю. Сентюрина («В каждый дом –Н»). Отчасти мотивом к проведению данного исследование явилось участие в семинаре «Фундаментальная и прикладная лингвистическая гендерология: вопросы методологии и преподавания» (Москва, МГЛУ, окт. 2002 г.), на котором говорилось, в частности, о данных свободного ассоциативного эксперимента, подтверждающих миф о сильной и деятельной русской женщине. Эти данные расходились с впечатлениями, основанными на анализе нижегородской предвыборной печати, где женщина виделась скорее как «слабое звено». В ходе исследования планировалось подтвердить или опровергнуть гипотезу о том, что гендерное измерение российского предвыборного дискурса имеет свою специфику. При этом феномены «мужественность» и «женственность» рассматривались не как неизменная природная данность, а как к динамические продукты развития человеческого общества, поддающиеся социальному манипулированию и моделированию (2). Основные задачи исследования были сформулированы следующим образом: 1. Выяснить, как конструируются “мужской” и “женский” голос в нижегородском предвыборном дискурсе, какие гендерные стереотипы при этом эксплуатируются, какие лингвистические средства используются; 2. Раскрыть роль гендерного фактора в формировании позитивного (негативного) образа кандидата на выборах; 3. Проследить, каким образом учитывается гендерный фактор при позиционировании читателя в предвыборных печатных материалах. Оказалось, что печатные материалы самих кандидатов дают гораздо больше материала для решения поставленных задач, нежели так называемая “качественная” пресса, поскольку они в большей мере используют стратегию воздействия на избирателей “голосом” самих избирателей, т.е. через письма в редакцию, которые призваны отражать точку зрения электората. Гендерный фактор, без сомнения, учитывается пиар-командами кандидатов при разработке предвыборных стратегий, где активно используется процесс doing gender как для формирования положительного образа кандидата, так и для придания достоверности публикуемым читательским письмам и откликам. Поскольку все кандидаты на должность мэра на прошедших выборах - мужчины, в их заявлениях и интервью прослеживаются чисто мужские метафоры, определенным образом структурирующие “реальность” предвыборной борьбы. Доминируют метафоры “выборы - это война”, “выборы - это спорт”, “выборы - это азартная игра”. Ср.: Капитуляция Михаила Дикина и Юрия Сентюрина, объявляю лебедевщине решительный бой, Булавинов - сильный игрок на политическом поле…, нанести удары по репутации…, всем понятно, на кого сделаны ставки… , Перед последним и решительным … и т.д. Конструируя позитивный образ кандидата, заинтересованные средства массовой информации чаще всего прибегают к традиционным патриархальным стереотипам мужественности типа охотник, добытчик, хозяин, защитник и т.д. Эти и другие атрибуты маскулинности, приписываемые кандидатам напрямую или имплицитно (через высказывания типа Такой в обиду не даст!), косвенно апеллируют к недовольству властями, которые “обижают” народ и живут за счет простых людей. Обращает на себя внимание смещение смысловых акцентов в паре гендерно маркированных номинаций “мужчина” и “мужик”. Приглушены (практически не реализуются) фиксируемые словарями негативные оттенки лексемы «мужик» («грубый», «неотесанный»), зато максимально актуализирован лексикографически не зафиксированный положительный смысл «надежный» (через смежные контекстуальные характеристики типа Мужик он честный, умеет держать слово…, у меня к нему недоверия нет… На такого можно положиться… не ударит в спину… не предаст жителей города… Если сказал, то сделает… не подведет и.т.п.). Весьма широка сочетаемость слова «мужик» с позитивно окрашенными атрибутивными лексемами хозяйственный, честный, смелый, сильный, крепкий, с хитринкой и др.; также широко используются атрибуты «русский» и «наш». Думается, материал исследования дает основания говорить не просто о ситуативных или окказиональных (адгерентных) аксиологических приращениях в значении слова “мужик”, но о том, что в его семантике на сегодняшний день имеются ингерентно присущие данному знаку положительно коннотации. Косвенным подтверждением тому может служить неоднократно зафиксированное в текстах использование сочетаний настоящий мужик и нормальный мужик с позитивным смыслом, значительно более широким, чем просто признание мужского пола кандидата или его традиционной сексуальной ориентации. Как известно, прилагательное “настоящий” не столько добавляет, сколько усиливает внутренне присущие слову семантические признаки. Ср.: « … он настоящий русский мужик – его ломают, а он не гнется, стоит» (НД-НН, 7.09.02) или «Он же нормальный русский мужик. Есть в нем что-то от Стеньки Разина и от русских купцов…» (НВ, № 34, 14.09.02)
Слово “мужчина” в анализируемых материалах встречается редко. Как правило, оно используется только в тех случаях, когда этого требует чисто семантическая целесообразность парного употребления лексем «женщина :: мужчина» (и неуместность оппозиции «женщина :: мужик»). Любопытно, что в ряде случаев зафиксировано использование слова «мужчина» с негативными коннотациями (ср. «Дзержинск - город химиков и пуганых мужчин» - Информационные материалы А. Климентьева, вып. № 5 от 15.06.2001). Демаскулинизация – прием, довольно широко применяемый с целью дискредитации кандидата. Об использовании женских номинаций, характеристик и образов для негативной оценочной характеристики представителей сильного пола («вести себя как баба», «маменькин сынок», «краснеть как девушка») написано много и в зарубежной, и в отечественной лингвистике. Этот прием использовался и в рамках нижегородской предвыборной компании, когда одному из кандидатов методично приписывались женские качества (благодаря экстравагантной внешности…по причине крайне экзальтированного поведения… жеманство… капризы… как мимоза распушился и т.п., (НД, 14.09.02), а фотогеничность второго комментировалась с явной иронией: «…начав предвыборную кампанию раньше всех … уже завалил почтовые ящики газетами с программой и собственными фотографиями» (ВКД-Н, 12.06.2002). Имплицируемый смысл базируется на гендерном стереотипе: повышенное внимание к своей внешности, присущее женщинам, не пристало мужчине. Еще одно наблюдение касается использования просторечных пословиц и поговорок для стилизации определенной части «мужских» писем. Целевой аудиторией печатных изданий кандидатов является так называемый протестный электорат - люди с низким достатком, среди мужской части которого, как известно, немало любителей «крепкого словца». В письмах таких избирателей, как правило, выражающих недовольство, широко представлена просторечная идиоматика (надоели хуже горькой редьки, сами себя в дегте вымазали и в перьях вываляли и т.п.), которая, в некотором роде выполняет компенсаторную функцию, выступая в роли эвфемистических субститутов слов и выражений, не уместных на страницах печатного издания. Гендерный анализ предвыборного дискурса выявил многочисленные случаи использования приемов языковой демагогии, основанных на принципе “ложной” пресуппозиции (3). Например, надписи на заборах и самодельные листовки типа “Дикин натурал. Голосуй за Дикина!” содержат пресуппозицию, что традиционная сексуальная ориентация - определяющий фактор на выборах мэра. Не менее ярким примером являются публикуемые в предвыборных агитационных материалах гороскопы, где под видом астрологического прогноза кандидатам в мэры приписываются определенные личностные качества, с акцентом, например, на поведении в семье, отношениях с друзьями и т.д. Подобного рода тексты содержат ложную пресуппозицию “хороший муж - хороший мэр”, иными словами, что выбирать мэра следует так же, как выбираешь мужа или друга. “Женский голос” в предвыборном дискурсе конструируется, как уже было сказано, в основном благодаря письмам в редакцию, точнее в предвыборные штабы кандидатов. В качественной прессе такие письма почти не публикуются. В данном случае можно не задаваться вопросом о том, были ли эти анализируемые письма написаны реальными женщинами или по заказу (что, разумеется, тоже не исключается). Думается, что в целях проводимого исследования и с учетом имеющего место в современной гендерологии ухода от эссенциалистских представлений о гендере в сторону концепции о перформации гендера (4), женским (или мужским) голосом можно считать то, что воспринимается в данном обществе как женский (или мужской) голос. В данном случае представляется уместной апелляция к статье Киры Холл “Lip service on the fantasy lines”, где рассказано о людях, которые зарабатывают на жизнь, разыгрывая по телефону (т.е. исключительно посредством языка) тот тип женственности, который в наибольшей степени удовлетворяет клиента. Интересно, что в этом спектакле (в данном случае слово performance применимо в своем исходном, прямом значении) черных женщин лучше всего представляли белые и наоборот, а один из респондентов и вовсе оказался мужчиной (5). Получается, что для того, чтобы говорить как мужчина или женщина, не обязательно быть мужчиной или женщиной, достаточно знать об определенных конвенциях речевого поведения. Так, очевидно, что письмо, в котором автор сетует на «совершенно гадкое ощущение от всего, что было наворочено вокруг моего избранника» (НВ, №32, 23.09.02) не могло быть написано (или подписано) мужчиной ввиду амбивалентности лексемы «избранник» (основное значение - «будущий муж», второстепенное, фразеологически связанное значение представлено в идиоме «народные избранники» - т.е. депутаты). Можно привести и другие примеры существования в языковом сознании стойких ассоциаций - безусловно, стереотипной природы - между лингвистическими формами и гендером их продуцента (речь идет об уместности или неуместности той или иной речевой формы в мужском или женском дискурсе). На нижегородском телевидении есть два популярных политических ток-шоу. В названиях обоих – метафоры: “Политическая кухня” и “Ход конем”. Думается, вполне очевидно, какую из названных передач ведет женщина, а какую – мужчина. Анализ писем избирателей, опубликованных в августе - сентябре в печатных изданиях предвыборных штабов кандидатов показал, что женщины в своих письмах и обращениях, как правило, благодарят, жалуются, жалеют и сочувствуют, тогда как мужчины обычно анализируют, обвиняют, советуют и напутствуют. Выявилась любопытная закономерность: если в предвыборной газете кандидата больше писем от женщин-избирательниц (“Новое дело” Ю. Лебедева), то почта в основном носит характер благодарностей, пожеланий здоровья и успехов. Метапослания, обрамляющее такие письма, создают виртуальную дискурсивную реальность - действующий мэр хорошо справляется со своими обязанностями, заботится о горожанах, его следует переизбрать на второй срок. Обращает на себя внимание повышенная эмоциональность и даже некоторая иррациональность выражения благодарности в ряде писем («Спасибо вам за то, что Вы такой... спасибо вашим родителям за то, что вы есть» - НВ, 19.09.02). В “мужском” тексте такого рода излияния ощущались бы как неуместные, а, следовательно, подрывали доверие читателей-избирателей к кандидату. В женских письмам они приемлемы в силу бытующих с обществе представлений о слезливости, многословности и т.п. женщин. Пожалуй, наиболее необычны по форме и содержанию письма, где избирательницы «жалеют» кандидата. Ср.: Мне кажется, у вас появилось много врагов, которые стараются подорвать ваш авторитет… Вам сейчас плохо, много пишет Дикин, … поливает вас грязью… Мы Вас любим, но есть такие, что вставляют палки… и т.д. (НД, № 42, 12.09.02). Содержание и тон таких писем призваны вызвать сочувствие к кандидату. Причина их появления - чисто российский феномен, когда опальный (обиженный и униженный властями) политик, вызывает наибольшие симпатии населения. Мужчинам жалеть мужчину не пристало, поэтому письма с выражением жалости и сочувствия исключительно женские. В печатных материалах, где больше писем от мужчин (“Нижегородский вариант” А. Климентьева), превалирует обличительный тон. Любопытная черта такого рода конфликтного дискурса - неразличение денотатов как элемент конструирования образа врага (власть/кандидат от партии власти, администрация/суд/избирательная комиссия комиссия и т.д.). Это, вероятно, не гендерная особенность и вряд ли данная тенденция может быть приписано в большей степени “мужскому” голосу в предвыборном дискурсе или мужским речевым практикам в целом, однако поскольку обличительная тематика больше представлена в письмах, подписанных мужскими именами, то и феномен неразличения денотатов оказался более характерен для речевых продуктов мужчин. Еще один момент, привлекающий внимание, - это то, что женщины чаще и легче признают свою умственную несостоятельность и неспособность разобраться в перипетиях предвыборной агитации: Я запуталась окончательно, ничего не понимаю... Приехала в город в воскресенью и, как дура, под дождем сразу пошла голосовать... Однажды меня по моей глупости наперсточники обманули, и после этих выборов на душе осталось точно такое же чувство, что кто-то за меня все решил и ничего не объяснил... (НВ, 14.09.02). Есть в «женской» почте и письма с оттенком самоуничижения: «Здравствуйте, уважаемый Михаил Васильевич. Прошу вас, не ругайте меня, что я вас беспокою…», («Нижегородские новости» №49(57), 15.08.02). Подобных импликаций нет в «мужской» корреспонденции, и подтекст эмоциональных писем здесь иной – в меньшей степени беспомощность и обида, характерные для женских писем («Я совсем не заслужила такого наплевательского отношения…» ), в большей – активный протест («Не люблю, когда мне что-то навязывают...», «Не хочу чувствовать себя лохом» ). Анализ печатных материалов нижегородской компании показывает, что в предвыборном дискурсе женщина чаще, чем мужчина конструируется как объект (или жертва) внешних действий или решений; мужчина преимущественно представлен как субъект, принимающий решения или оказывающий воздействие. Подобные репрезентации конструируются за счет вербальных и невербальных средств. К последним относятся, в частности многочисленные фотографии, где кандидаты сняты в основном в окружении женщин, которые просят их о помощи, благодарят за помощь и т.п. Очевидно, срабатывает стереотип, что женщины как «слабый пол» больше нуждаются в помощи. К лингвистическим средствам объектификации женщин в предвыборном дискурсе относятся:
Модель анализа транзитивности, предложенная Халлидеем, делит глаголы на категории в зависимости выполняемой деятельности и роли участника в этой деятельности. Д. Бертон и С. Миллз упрощенно представили эти типы в виде следующей схемы (7):
Материальные процессы в данной схеме – это действия, производимые людьми (могут быть представлены переходными и непереходными глаголами: «А помог Б» или «А рассмеялся»), или события («Что-то сломалось»). Действия могут быть либо намеренными («А помог Б») или ненамеренными, т.е. следствием другого действия или процесса («А упал, побледнел»). Ментальные глаголы обозначают действия, относящиеся к размышлениям, эмоциям или ощущениям субъекта. Такие процессы могут быть замкнуты внутри индивида (internalized) («А думает, полагает, переживает, испугался, обрадовался») или направлены вовне (externalized), т.е. обозначают результаты ментальных процессов («А сказал, придумал»). Внутренние процессы также далее делятся на категории: восприятия («видеть, слышать»), реакции (ценностные суждения типа «одобрять, осуждать») или познания («думать, интересоваться»). Последнее деление для целей данного исследования нерелевантно. Ключевым принципом в данной модели анализа является мысль о том, что у говорящего или пишущего всегда есть выбор, какой глагол употребить и, соответственно, как описать (представить) тот ли иное событие. С учетом этого, следует признать, что по крайней мере теоретически любой текст мог бы быть сконструирован иначе. Изучение транзитивности в этом смысле есть анализ точки зрения, мировоззрения или «реальности» конструируемой в тексте. Майкл Халлидей впервые использовал анализ транзитивности, чтобы показать различие в мировоззрениях персонажей в романе Голдинга «The Inheritors». Позднее Дейдре Бертон и Хилари Футтит использовали его применительно к текстам более открытого идеологического и политического звучания: Бертон - чтобы продемонстрировать, как в автобиографическом романе поэтессы Сильвии Плат, героиня “writes herself into a concept of helpless victim” (8); Футтит - как способ лингвистической реконструкции понимания депутатами Европейского Парламента феномена европейского гражданства (9). Элементы аналогичной методики использовались при анализе «женского голоса» в предвыборном нижегородском дискурсе. Рассматривались женские письма в газетах «Новое дело» и «Нижегородский вариант», вышедших в сентябре, после того, как кандидатура одного из кандидатов была снята по решению суда, а двое других добровольно сняли свои кандидатуры. Данный период был выбран потому, что письма избирателей в это время были в основном объединены сходной тематикой (реакция на названные события). Точная статистическая обработка данных не проводилась. Это не представлялось целесообразным, поскольку для создания определенного впечатления не всегда необходимо количественное преобладание. Как известно, для достижения нужного эффекта (стилистического, прагматического) порой достаточно единичных приемов или примеров. При анализе организации предложений в письмах, особое внимание обращалось на следующее:
Результаты анализа можно кратко представить следующим образом. В предложения, где женщины представлены как объект внешних действий или процессов, воздействующим фактором, как правило, являлись власти, обстоятельства (потеря работы, бедность, болезнь), предательство близких, помощь кандидата, освещение выборов в прессе и т.д. В предложениях, где женщины представлены как агент (субъект) намеренного действия, речь большей частью шла о голосовании и смежных процессах (приехала и сразу пошла голосовать…, развернулась и ушла…, никогда не пойду голосовать… голосовала против всех, имея в виду…). Зафиксированы и предикаты, являющимися следствием другого действия (потеряла веру, … нищаем). Среди глаголов, обозначающих ментальные действия большую группу составляют единицы, обозначающие внутренние (internalized) переживания индивида (perception and cognition) : Я была поражена, как опустились журналисты… Я думала… хотела… надеялась… мы убедились… никому не верю…, хочу, чтобы жизнь стала лучше… никогда не задумывалась и т.д. Конструируемая таким образом реальность, создает впечатление, что даже являясь субъектом действия, женщина ни на кого не воздействует, кроме самой себя. В качестве примера можно привести выдержки из письма, подписанного женщиной и озаглавленного «Исповедь простого обывателя» (НВ, 23.09.02). Перестройке я была рада и связывала с ней некоторые надежды. Припоминая сейчас свои настроения, я ловлю себя на мысли, что была отчасти похожа на известную гоголевскую героиню. Та все лепила портрет идеального жениха из отдельных деталей своих нынешних не слишком симпатичных ухажеров: вот если бы к носу Иванова Ивановича да глаза Пахома Петровича, да деликатность Петра Алексеевича. Так и я рассчитывала, что к несомненным достоинствам советского строя в результате добавится нечто замечательное – от обилия товаров в магазинах до невиданных политических свобод. Но более всего хотелось ощущать себя самоценной личностью…, не винтиком системы…, а Гражданином. Это новое положение должно было выражаться в новой системе оценки моего вклада в общую жизнь. …Ну что греха таить, я, небездарный и очень деятельный человек всегда получала такую же зарплату, как и работающий рядом спустя рукава лентяй и дурак. Зная, как за рубежом оценивается специалист моего уровня, я рассчитывала на это и в своей стране. А еще предполагала, что на общественных весах неформально будет взвешиваться и мое гражданское мнение по всякому значимому для страны поводу. { Что сталось с моими надеждами объяснять нет нужды…} Я с трудом перебиваюсь от зарплаты до зарплаты… не отдыхаю, не лечусь… вытянула последние жилы, чтобы оплатить учебу ребенка в институте. Необходимость купить новый диван … приводит меня в смятение… Меня обокрали и нагло обворовывают поминутно, при этом безбожно врут в глаза… Мы балансируем между двумя пропастями – одна безвозвратно отделила нас от прошлого, другая еще более страшная – отсекает от будущего… Мы испуганы, мы растеряны, мы больше ни во что не верим. И особенно в мудрых государственных мужей (НВ, 23.09. 02.). В письме автор представлена как объект действия всего в четырех предложениях (Мысль приводит меня; меня обокрали, обворовывают; мне лгут — объект); один раз использована дативная конструкция (мне хотелось). Большее же частью, она является субъектом действий и процессов. 1) Я была рада – ментальный внутренний; 2) Я связывала – ментальный внутренний; 3) Я ловлю себя на мысли – ментальный внутренний; 4) Я рассчитывала – ментальный внутренний; 5) Я получала (вознаграждение за труд) – материальный, ненамеренный; 6) Я предполагала – ментальный внутренний; 7) Я перебиваюсь (от зарплаты до зарплаты) – материальный ненамеренный; 8) Я не отдыхаю – материальный ненамеренный; 9) Я не лечусь – материальный ненамеренный; 10) Я вытянула последние жилы – материальный ненамеренный (вынужденный); 11) Мы балансируем – материальный ненамеренный (вынужденный); 12) Мы испуганы – ментальный внутренний; 13) Мы растеряны – ментальный внутренний; 14) Мы не верим – ментальный внутренний. Как видим, характер агентивности в тексте весьма специфичен: преобладают глаголы обозначающие внутренние ментальные процессы, материальные же действия в основном ненамеренные – следствия иных действий и процессов, т.е. являясь субъектом действий и процессов, автор ни на кого не воздействует. Подобные репрезентации «женского голоса», основаны на гендерных стереотипах и, в свою очередь, способствуют воспроизводству этих стереотипов. С учетом современных представлений о языке, как системе ориентирующего поведения, основная функция которого состоит не столько в передаче информации и осуществлении референции к независимой от него реальности, сколько в ориентации личности в ее собственной познавательной области, можно считать, что рассмотренные в статье языковые стратегии, механизмы и образы, определяющие национально- специфические контуры культурных концептов «мужчина» и «женщина» в российском менталитете, являются важными конституирующими элементами национальной идентичности. Примечания
Copyright ©2002-2004 |
